Эмиль Амит

Эмиль Амит (1938—2002) - талантливый прозаик, переводчик. Эмиль Амит родился в Симферополе в семье известного крымскотатарского поэта Османа Амита, оставленного в оккупации по специальному заданию, но схваченного гестаповцами и расстрелянного в 1942 году.

Во время переселения шестилетний Эмиль с матерью и бабушкой попали в Самаркандскую область. Две беззащитные женщины и мальчик перенесли и голод, и холод, самые страшные невзгоды, но чудом остались живы.

Эмиль мечтал стать летчиком, поступил в летное училище, но его как крымского татарина отчислили из училища. В 1959 году, возвратившись в Ташкент, он поступает в пединститут на факультет русского языка и литературы. После двух лет учебы вместе со своим товарищем Эрвином Умеровым едет в Москву и поступает в Литературный институт им. М. Горького на отделение переводчиков. После окончания института в течение многих лет работает в издательстве "Советский писатель", возглавляя отдел литературы братских народов.

Эмиль Амит вошел в литературу как прозаик. Свои первые рассказы он писал еще будучи в школе. Писал он в основном на русском языке, но почти все его произведения переведены и опубликованы и на крымскотатарском языке. Его книги: сборник рассказов "Учурымлы ел" ("Дорога над кручей") — 1971, сборник рассказов и повестей "Севгиден кучьлю" ("Сильнее любви") — 1973, сборник повестей "Буюк арзунен" ("С большой мечтой") — 1978, повесть "Сыгъын чокърагьы" ("Олений родник") — 1982, роман "Ишанч" ("Последний шанс") — 1986 и др. — изданы на крымскотатарском и русском языках.

В своих произведениях Эмиль Амит, как никто другой, сумел отразить судьбу и трагедию своего народа. Поэтому они неизменно с интересом принимались читателями. Творчество Эмиля Амита заняло достойное место в современной крымскотатарской литературе.

Эмиль Амит успешно выступал и как переводчик. Им переведены на русский язык произведения целого ряда видных писателей Узбекистана, Туркменистана, Татарстана, а также произведения Шамиля Алядина, Черкеза-Али и др. А произведения самого Эмиля Амита переведены на узбекский, азербайджанский и молдавский языки.

Прозаик Эмиль Амит оставил нам и поэтическое произведение под названием "Моему деду", о котором мы не можем не сказать.

Стихотворение "Моему деду" — это горестное раздумье о судьбе крымскотатарского народа. Автор здесь вспоминает о том, как в чужой, далекой стороне умирал его дед, умирал не от старости — от тоски по родной земле. Он говорит с внуком только взглядом, ведь язык уже не повиновался ему. Но как могут говорить глаза...

Старик завещает внуку любить родную землю, рассказывает мальчику о красоте его родины. Ему хочется, чтобы ребенок всегда помнил свое имя — Шаин (Сокол), помнил, откуда он родом, знал о трагической судьбе своей семьи. Несмотря на перенесенные страдания, старый татарин, превозмогая боль, борясь с подступающей смертью, завещает Шаину расти настоящим джигитом "с открытым сердцем и лицом открытым".

Стихотворение передает глубину душевных переживаний автора, искренность его чувств. Оно вызывает у читателя сочувствие к безвинно страдавшему народу. И в то же время поэтические строки исполнены веры в торжество справедливости:

Но ты, я в это верю, доживешь

До дней таких, когда обманом

Ужасным назовут весь этот бред.

И тот, кто нас не знал, и наш сосед

Прозреют и поймут:

Преступники не мы,

А те, кто с умыслом народу лгали...

Умер Эмиль Амит после тяжелой болезни 28 марта 2002 года в Москве.


МОЕМУ ДЕДУ

Крымские татары в местах ссылки умирали ежедневно во множестве. Нередко их не успевали хоронить.

Когда умирал мой дед, рядом с ним находился я один, шестилетний ребенок. Язык ему не повиновался. Но передо мной до сих пор его глаза. Оказывается, взглядом можно сказать гораздо больше, чем словами. И диалог этот будет длиться, пока существует память.

Деда похоронили незнакомые люди. Я не запомнил его могилы. Не смог по обычаю поставить у его изголовья камень с эпитафией или изречением из Корана, Пусть же это единственное написанное мной стихотворение станет памятником ему, моему деду Исмаилу.

Эмиль Амит

Ты здесь, внучок? Поближе подойди.

Подняться не могу. Все злее боль в груди.

В паучьем скособоченном углу,

Уставясь в никуда, часами ты сидишь,

Мой повзрослевший от невзгод малыш.

Сидишь, не отгоняя даже мух,

Жужжаньем бередящих душу, слух.

Сидишь средь глинобитных стен,

Забравших в плен

Твой тонкий голосок.

А ведь совсем недавно

Перебирал ты камушки рябые,

И серые, и голубые,

Что я тебе с прибрежья приносил,

Когда из сада шел, где с самого восхода

Деревья подрезал, траву косил.

Как были счастливы мы оба!

Был день высок, и небосвод сиял...

Лужайку помню с ледяным ручьем,

Где ты с ягнятами скакал

Под солнцем и дождем,

Где рвал цветы, что пахли пряно...

Увы, твое осиротело детство рано.

Нет ни лужайки, ни игрушек, ни ягнят.

Лишь мухи. Мухи неуемные гудят.

А там, где ты гулял,

В прекрасном розовом краю

Другие малыши стрекозами летают,

И плещутся в ручье, и радостно ныряют,

А перед сном свой смех кладут у изголовья.

Дай бог им тоже счастья и здоровья...

Прости, малыш, мне стон невольный.

Невыносимо больно!

Ты встал? Поближе подойди.

Присядь на край козлиной шкуры.

Клянусь, в ней блох и вшей не больше,

Чем у тебя в углу.

Сегодня ночью

Увидишь ты, мой мальчик, смерть воочью.

Мне в изголовье телогрейку подложи,

Сдави ладошками виски,

Держи мне голову, держи.

Ну, а теперь гляди, гляди в мои зрачки.

Ты видишь в них долину нашу, горы?

Аул, разбросанный среди садов,

И россыпь золотистую плодов,

И волны цвета изумруда?

Скажи, ты видишь это чудо?

Ты вздрогнул, рукою вытер мой вспотевший лоб,

Я чувствую души твоей озноб.

А я ведь зубы сжал, чтоб стон

Не вылетел на волю.

Но, видно, сил уж нет.

Полуденного солнца черный свет

Слепит меня сквозь мутное стекло.

Как странно: солнце есть,

Но где его тепло?

В ушах моих расплавленный свинец.

Смерть у порога, близится конец...

Уже не слышу я ни плача твоего,

Ни мух надсадного жужжанья...

Теперь попробую унять

Предательскую дрожь

И сердца маятник немного успокоить.

А ты читай, читай мои глаза,

В них только правда. Лишь она одна...

Ах, жить так хочется — ведь я еще не стар.

Но мой колодец вычерпан до дна.

И не моя, внучок, вина,

Что все так вышло страшно.

Три месяца мы здесь.

Но эти девяносто дней

Состарили меня сильней,

Чем девяносто лет.

Я выдохся, стал немощен и сед.

За что мы тут? Не спрашивай. Не знаю.

Считай, что это рок.

Кто мы теперь?

Никто, живущие в Нигде.

Волной беды прибило нас к беде.

Я мог бы долго жить в родном краю,

Следя, как ты становишься джигитом

С открытым сердцем и лицом открытым...

Внучок, куда ты? Погоди.

Решил позвать соседей? Не зови...

Ты вспомни их брезгливое презренье,

С каким нас встретили и свысока, как в рай,

Вселяли в этот занавоженный сарай,

Как скот, которому как милость дали

Хлеб из тоски и воду из печали.

Но на соседей не таи обиды:

За день до нас здесь побывал

Большой начальник местный,

Он им сказал,

Что я, старик, и ты, ребенок, —

Предатели с пеленок,

И потому якшались мы с врагом,

И предавали их отцов и сыновей

Из-за врожденной подлости своей.

Но мы с тобою знаем: это ложь.

И ею многих опоили как дурманом.

Но ты, я в это верю, доживешь,

До дней таких, когда обманом

Ужасным назовут весь этот бред.

И тот, кто нас не знал, и наш сосед

Прозреют и поймут:

Преступники не мы,

А те, кто с умыслом народу лгали...

Пока же будешь есть свой горький хлеб печали

И запивать его водой-тоской,

Мой мальчик дорогой...

Ты тормошишь в отчаянье немом

Меня, полуживого,

И замираешь, и целуешь снова.

Увы, мне не помочь,

Истлела жизни нить,

Я скоро кану в ночь,

Где мне навеки быть.

Немеют руки, ноги.

Готово все к неведомой дороге.

Прости меня, внучок,

Я, грешный, лгал тебе, что живы

Родители твои и скоро их увидишь,

И потому не надо горевать.

Но разве мог я несмышленышу сказать,

Что их уж нет давно — погибли оба

На той войне. Еще там длится брань...

Прими достойно весть. И взрослым стань,

И в жизнь войди джигитом

С открытым сердцем и лицом открытым...

Знай: трудным будет путь.

Шагая по нему, не позабудь

Как нарекли тебя, Шаин.

О господи, хотя б мой младший сын

Вернулся с фронта!

Он будет звать тебя на тысячах дорог.

Но если имя ты свое забудешь,

То не откликнешься и пропадешь

И станешь самого себя стыдиться,

В конце концов поверишь в ложь,

Которую про нас с тобою сочинили.

И тяжко станет мне лежать в могиле...

Дыхание слабеет...

Сожми ладонь мою покрепче...

Как сладок воздух... как желанен свет...

Внучок, последний мой завет:

Не позволяй жужжащим этим тварям

Гулять по влажному стеклу

Моих застывших глаз

И по губам остылым.

Ну вот и все.

Последний вздох угас.

Как горько умирать в краю немилом,

Где даже у небес другая синь!..

Прощай...

Аминь.
http://www.cidct.org.ua/ru/publications/Krim.lit/45.html


Ничто не забыто...

По утрам обычно мать будила меня ласковым голосом, прикасаясь к плечу. В этот раз подняла рывком и поставила на ноги. Я никак не мог проснуться, ноги подгибались, но она вновь ставила меня, что-то бессвязно и ласково говорила со слезами в голосе. Руки у нее тряслись, и ей никак не удавалось натянуть на мою вялую руку рукав вельветовой тужурки.

В комнате тускло горела керосиновая лампа. Громыхали сапоги, раздавались грубые нетерпеливые голоса. Я уловил оружейный запах, который любой мальчишка смог бы определить после трех с половиной лет оккупации. За окнами еще было черно, и я никак не мог понять, кто пожаловал к нам в такую рань.

Мне едва исполнилось пять, и люди в военной форме для меня все были на одно лицо. Своих врагов я научился узнавать по выражению лица мамы и бабушки. Потом дедушка объяснил, что у наших солдат на пилотке или фуражке обязательно бывает звездочка.

У солдат, которые к нам пришли, на пилотках были звезды. Но почему так суровы их лица и так растеряны и перепуганы мама с бабушкой? И дедушка сидит на табурете, бледный, прислонясь к стене. У него, наверное, опять прихватило сердце. С ним это случается после контузии, полученной еще в первую империалистическую.

Мне трудно было понять происходящее еще и потому, что всего несколько дней назад я видел своими глазами, как фашисты удирали, бросив на окраине деревни батарею, не успев сделать ни одного выстрела. А через час или полтора в нашу деревню Буюк-Актачи вступили передовые части советских войск. И по дороге, ведущей к Сакам пошли машины с прицепленными к ним пушками и сидящими в кузовах бойцами. Как раз вокруг пышно цвела сирень, и степь, изрытая воронками и траншеями, пестрела цветами. Вдоль дороги толпились жители деревень, кидали охапки цветов в кабины и кузовы машин и прямо под колеса. Солдаты улыбались, махали руками, что-то кричали, ловили грозди сирени, прижимали к лицу. Иногда кто-нибудь на ходу соскакивал на землю, подбегал к толпе, узнав кого-то из близких — мать, жену, сестру или просто знакомых, — начинались объятия, слезы; через мгновение, с трудом вырвавшись из объятий родных, солдат бежал к ожидающей его у обочины машине. ... А эти, совсем не улыбчивые — не свои, чужие?

— Именем Советской власти!.. За измену Родине!.. Пять минут на сборы! Собирайтесь! Брать не более двадцати килограммов на человека! Живо, живо!..

...Так была запущена машина по уничтожению стариков, женщин, детей. Никто не знал, куда их везут, зачем. Никто даже не удосужился ознакомить народ с Постановлением ГКО от 11 мая 1944 года, по которому крымскотатарскому народу как этносу по существу был вынесен смертный приговор. Кто-то решил, что приговоренным не обязательно знать его, важно, чтобы знали исполнители.

Входили в ГКО те, кому не привыкать было изобретать подобные приговоры: И.В.Сталин (председатель), В.М.Молотов (заместитель), К.Е.Ворошилов, Г.М.Маленков, Н.А.Булганин, Н.А.Вознесенский, Л.М.Каганович, А.И.Микоян. Выселение осуществлялось войсками НКВД под непосредственным руководством Берии и его ближайших помощников Кобулова и Серова.

За время оккупации, длившейся более трех лет, тысячи трудоспособных крымских татар были угнаны в Германию, а часть населения истреблена гитлеровцами. Оставшиеся — в подавляющем большинстве женщины, дети, старики, не пригодные к строевой службе. Приведем для сравнения данные о половозрастном составе 188 тысяч крымских татар, депортированных 18 мая 1944 года по постановлению ГКО. Примерно 50 процентов из них составляли дети до 16 лет, 35 процентов — женщины и лишь 15 процентов (т.е. около 28 тысяч) — мужчины, включая стариков, инвалидов, бывших партизан и партийно-хозяйственный актив, успевший возвратиться в Крым из эвакуации для восстановления Советской власти... Мы ехали долго. Около месяца. Стук колес вколачивался в душу, мозг, тело. Я сейчас его слышу, когда закрываю глаза, снова раскачивает меня вагон и скрипит... Часть эшелонов с репрессированным народом направилась в Сибирь, часть на Урал, а наш повернул на юг, в Среднюю Азию. И по обеим сторонам железнодорожной насыпи по всему долгому пути в изгнание остались лежать непогребенными трупы — детей, женщин стариков. ...«Великий кормчий» тем временем позаботился о том, чтобы все совершаемое было по закону. Пока подручные Берии сочиняли обвинения, которыми оправдывалось осуждение всего крымскотатарского народа целиком, писателям и ученым было дано особое задание изъять из памяти все, что касается крымских татар, замазать черной краской то, что не сразу удастся забыть. Срочно издаются путеводители по Крыму, учебники, печатаются стихи и проза, разжигающие в читателе презрение, ненависть к крымским татарам, пробуждающие чувство благодарности к тому, кто избавил от этих зверей и варваров. Товарные составы с набитыми битком семьями сражающихся на фронтах были еще в пути, а уже в Симферополе состоялось специальное заседание ученых. После него академик Б.Д.Греков в соавторстве с Ю.В. Бромлеем оповестили через «Вестник АН СССР», кто из их коллег действовал в «угоду татарским буржуазным националистам», тогда как главной задачей является рассмотрение истории Крыма «в свете указаний, содержащихся в основополагающих трудах И.В.Сталина». Срочно стала переписываться история Крыма, которая, по высказыванию П. Надинского, содержала «много принципиальных ошибок и извращений исторической действительности» и не могла отвечать требованиям времени без таких характеристик: «...крымские татары мало и неохотно занимались хозяйственным трудом. Основным их занятием были беспрерывные войны и разбойничьи набеги с целью грабежа и наживы...». «...Ликвидация Казанского ханства позволила активизировать борьбу против крымских захватчиков. России в этой борьбе помогало также донское казачество, затрудняя действия крымских хищников...» и т.д. и т.п. (Очерки по истории Крыма. Крымиздат,1952; История СССР. М.: «Просвещение», 1979. Т.1).

И было стерто, сожжено, предано забвению все, что писалось о крымских татарах Л.Толстым, А.Чеховым, М.Горьким, И.Франко, Л. Украинкой, И.Коцюбинским, В.Короленко, все, что хоть отдаленно напоминало высказывания поэта и художника Максимилиана Волошина жившего в Крыму и дружившего с татарами: «...Греческая и готская кровь совершенно преображают татарство и проникают в него до самой глубины мозговых извилин. Татары дают как бы синтез всей разнообразно пестрой истории страны. Под просторным и терпимым покровом Ислама расцветает собственная подлинная культура Крыма. Вся страна от Меотийских болот до южного побережья превращается в один сплошной сад: степи цветут фруктовыми деревьями, горы — виноградниками, гавани — фелюгами, города журчат фонтанами и бьют в небо белыми минаретами. В тенистых улицах с каменными и деревянными аркадами, в архитектуре и в украшениях домов, в рисунках тканей и вышивках полотенец догорает вечерняя позолота византийских мозаик и обретают сияние вязи итальянского орнамента...». Не потому ли имя поэта долгие годы предавалось забвению, что он был честным человеком, относился одинаково к людям разных национальностей и творчество его не умещалось в идеологические рамки Сталинских «историков»?

Powered by Drupal, an open source content management system