Рефат Шакир-Алиев

[URL=http://www.radikal.ru][IMG]http://s49.radikal.ru/i125/1006/c9/a6b63b4ff5c4.jpg[/IMG][/URL] Рефат Шакир-Алиев родился в Астраханской области на самом берегу Волги в победном 1945 году в семье врачей. Отец - татарин, мама - русская. А его дедушка Якуб Шакир Али - классик крымскотатарской литературы, поэт и просветитель. Вот откуда идут литературные корни! Сам Рефат по специальности врач-психиатр. Целитель душ, если можно так выразиться. Если учитывать, что художественное слово обладает большой силой воздействия, то автор умело использует и это целительное средство. Он много лет прожил в Ташкенте. Был в своё время главным психиатром-наркологом республики Узбекистан, заведовал кафедрой мединститута. После распада СССР был затянут в сумасшедшие водовороты миграции, и в итоге очутился в Австралии, где и проживает с 1996 года. Испытывая трудности с своим английским азыком и желая его улучшить, он начал писать рассказы и на этом языке. Неожиданно для себя выиграл несколько призов на австралийских литературных конкурсах. Способности наших людей нигде не остаются незамеченными. Рассказы и статьи Рефата Шакир-Алиева стали публиковаться в журналах и газетах Мельбурна, Брисбена и Сиднея, а потом и в России, США, Крыму и Германии. Женат, есть внуки

Comments

Интервью с Эльмирой Алимовой

Селям алейкум, Рефат-агъа. Обычно в таких случаях знакомство начинают издалека: где родился, кто родители и далее в том же духе. Бесспорно, прошлое очень важно, но ещё важнее настоящее. Поэтому давайте сломаем эту традицию и начнём с вопроса о том, чем вы сейчас занимаетесь.

Алейкум селям, Эльмира-ханум. В данный момент я прочитал ваш вопрос и задумался. Очень сложный вопрос. Я бы сказал, отрезвляющий. Действительно ли то, чем я сейчас занимаюсь, является тем, чем я должен заниматься. Думаю, этим вопросом было бы полезно задаваться время от времени каждому человеку.

Это в вас, Рефат-агъа, говорит психолог: усложнять простое и упрощать сложное. Но всё-таки, если не секрет, что вы делаете, какие планы?

Переживаю переломный возраст, Эльмира-ханум. После сорока лет работы, я уже пятый месяц, как вышел на покой. Это последнее слово и беспокоит меня больше всего. Любая суета лучше полного покоя. Вот я и суечусь, как могу. Пишу рассказы, больше мемуарного плана, балуюсь сочинением афоризмов, общаюсь с друзьями и родственниками по интернету. Ещё фотографией увлёкся. Такая захватывающая зараза!

Ну если вы способны увлекаться, то всё в порядке. Но вы из скромности умолчали, что издаёте в Крыму книгу рассказов об Австралии.

Моя скромность тут ни при чём. Изданием книги занимаюсь не столько я, сколько мой молодой крымский друг Сейран Сулейман. За что я ему и издателю Валерию Басырову премного благодарен. Мне оказана большая честь издаваться на Родине моего деда.

В Австралии вы живёте с семьёй?

Моя семья сейчас, это – моя жена Эльмирочка и я. Наша единственная дочка Гульнара вышла замуж и укатила на диаметрально противоположную точку Земли. Она со своей семьёй и нашими прелестными внуками Лолочкой и Тимурчиком живёт в Америке, недалеко от Нью-Йорка. Слава Интернету, мы видим и слышим их каждую неделю по несколько раз.

Не планируете приехать в Крым, а ешё лучше перебраться туда жить?

С превеликим бы удовольствием, это – моя мечта. Попутешествовать по миру, а потом осесть в Крыму. Для этого есть сейчас все возможности: есть желание и время, есть на что и к кому – у меня хорошие друзья и родственники и в Европе, и в Турции, и в Индии, и в Африке, не говоря уже об Америке и Канаде... Но есть одно но... К сожалению, мы – невыездные.

Не поняла, Рефат-агъа?

Ничего политического. Австралия – не СССР. Она такая страна, в которую въехать трудно, но выехать – в любое время и на все четыре стороны. Дело в том, что моя жена тяжело больна и в буквальном смысле привязана к кислородному аппарату. Ждём операции, но как долго продлится такая неопределённость, неизвестно. Получается обычная жизненная ситуации: раньше было здоровье, но не было возможностей; теперь есть возможности, но нет здоровья.

Печально слышать такое. Остаётся только пожелать вашей жене выздоровления.

Спасибо, Эльмира-ханум. Я очень тронут.

Между прочим, вы живёте в Перте, столице Западной Австралии на побережье Индийского Океана. Вам и ехать никуда не надо, чтобы оздоровиться. Живёте, как на курорте.

Вы правы, климат здесь замечательный. Круглый год цветут розы. И воздух в эвкалиптовом буше целебный. Вот только океан, и Индийский, и, тем более, Тихий, это вам не ласковое Чёрное море. Ветер и огромные волны практически всё время. Ощущение тяжёлого и грозного. Но австралийцы обожают океан. Особенно, любители серфинга и виндсерфинга. Они, наверное, на Чёрном море заскучали бы. Не тот размах.

А что такое буш? Звучит знакомо.

Австралийский буш к американскому печально известному Бушу не имеет никакого отношения. Так здесь называют лес или, точнее, лесостепь, составляющую большую часть территории континента. Есть ещё островки реликтового рейн-фореста, – дословно, дождевой лес, – в горах. Природа, конечно, в Австралии уникальная. Есть, где можно отдохнуть душой и телом.

Что вы, по-видимому, и делаете. Надо полагать, вы счастливы, что живёте в Австралии?

Сказать, что счастлив, было бы слишком громко, однако на жизнь не жалуюсь. Но признаюсь: живу в 15 минутах езды от чудных экзотических пляжей, а по ночам снится стремительная речушка среди холмов и глинистых обрывов, на которых прошли мои детские годы.
У второй родины, какой бы она ни была чудесной, есть существенный недостаток. У неё нет памяти детства.

Вот, Рефат-агъа, вы сами и сделали резкий разворот к прошлому. Пора поговорить о ваших корнях, о предках. И о ваших детских и юношеских годах, разумеется. Что вы можете рассказать о своём происхождении?

С возрастом интерес к своим родовым корням обостряется. Но когда спохватываешься, уже поздно; спросить о прапредках не у кого. Поэтому дальше дедушек и бабушек мои знания генеалогического древа не идут. Да и о дедах я смог написать всего по одной статье. Статью, посвящённую Якубу Шакир Али, вы знаете. А о русском деде, Григории Баканове, самым броским штрихом биографии которого является, пожалуй, то, что он служил морским фельдшером на легендарном крейсере «Авроре» вплоть до его выстрела по Зимнему дворцу в октябре 1917 года, а потом был свидетелем Крондштадского мятежа, который всячески замалчивался в советское время, я написал статью «Революция деда Григория».

Так что, похвастаться, как это стало модным, принадлежностью к древнему аристократическому роду не могу. Графов и князей в моём роду не было. Ни с отцовской, ни с материнской стороны.

Хотя мой отец отличался холёной благородной красотой. Крымские татары, вообще, красивый народ, но отец выделялся даже среди них. Импозантный был мужчина. Когда я пришёл впервые к нему на работу, – он был хирургом в урологической клинике Ташкентского Медицинского Института, – любопытные сотрудницы сбежались взглянуть на сына Ризы Якубовича. Помню их разочарованные лица, а у одной из них вырвалось: «У такого красавца-отца и такой сын...». Я, вроде, тоже не Квазимодо, но на фоне отца, видимо, выглядел невзрачно.

К тому же отец был независимой и, я бы сказал, властной натурой. Его коллеги шутя говорили, что отец, наверное, из ханов Гиреев. Впрочем, в этой шутке что-то есть. Наше родовое гнездо в Бахчисарае почти примыкало к Хансараю. И, кто знает, может быть в незапамятные времена кто-то из молодых Гиреев пошалил с моей прапра.

Ну если и пошалил Гирей с вашей прапрабабушкой, то результат этой шалости получился удачным.
Говорят, человек как личность формируется в детстве. Что можете сказать о детстве? Оно было трудное или легкое, мрачное или, наоборот, вы сохранили приятные воспоминания о нем?

Как вы поняли из моих прежних высказываний, детство для меня – важная часть жизни. Я бы даже так сказал: «Было детство, и было всё остальное».
Детство у меня совпало с послевоенным временем, когда люди, соскучившиеся по миру, обустраивались. А для депортированных народов это было время выживания. Многое можно было бы рассказать об этом времени, но это тема для отдельной беседы.

Я родился на берегу Волги в Астраханской области, но своей физической Родины не помню. Моя память начинается с узбекского домика с балханой в уютном городке Янгиюле недалеко от Ташкента. До сих пор помню имя хозяина дома Сайдали-аки, у которого мы снимали комнатку. Мои родители работали день и ночь в буквальном смысле. Отстроили времянку, потом – плановый дом. Кто сейчас строится в Крыму, знают, во что это обходится. Но так уж жизнь устроена – каждое поколение заново строит свой дом. Родители работали с утра до позднего вечера, а мы с сестрёнкой Мерьем оставались с бабушкой.

Если есть во мне частица раненой крымскотатарской души, то она от бабушки Усние-шерфе. Она красиво пела пронзительно-грустные татарские песни. Особенно трогала меня песня про девочку Айше, которая пошла к морю и утонула. Бабушка сама потеряла двух дочек, когда они с дедушкой лежали без сознания в тифозной горячке. Девочек забрали из соображений карантина и не вернули. Песня доводила меня до слёз, и я, будучи не в силах переносить это чувство, кричал: «Йырламан!» (не пойте).
Я запомнил бабушку в белом платке с бахромой, рано утром читающую толстенный Коран. Она что-то тихо бормочет и перебирает чётки. У меня была редкостная бабушка. Все её любили за доброту. А как она готовила бакла-сюзме, сарма и долма, кашык-шорба... О чебуреках молчу... слов нет. А такого вкусного варенья, которое она варила из молочных орехов, я нигде больше не пробовал.

Вы рассказали об отце и бабушке, но не упомянули о своей матери. Почему? Она не занимает в вашей памяти значительного места?

Как раз напротив, Эльмира-ханум. Кто и что на свете может быть дороже мамы? О маме трудно говорить, потому что боишься оскорбить память о ней пустыми словами. Она покинула нас более четверти века назад, но до сих пор приходит ко мне в моих снах. Она после смерти отца впала в реактивную депрессию и жаловалась, что отец ходит за ней и зовёт к себе. Это были так называемые психогенные галлюцинации, которые могут испытывать психически здоровые люди в состоянии тяжелого стресса. Так она и ушла вслед за отцом через несколько месяцев после него. Но в отличии от смерти отца, которая была, в общем-то, ожидаемой, – больно тяжело он болел, – уход мамы оказался для нас неожиданным шоком.

Она была главным педиатром города, и многие дети прошли через её руки. Мне даже сейчас пишут тёплые слова о ней её бывшие пациенты. Мама была человеком большого сердца, очень остро переживая беду даже незнакомых людей. Пожалуй, это она привила мне уважение к людям любой национальности. Мои татарские родственники любили и уважали её.

Она с болью расказывала мне о депортации калмыков, куда её привлекали как врача. Те же студабеккеры, которые подгоняли кузовом к выходу из юрт, те же товарные вагоны, так же люди умирали в пути и их оставляли в степи... Мне особенно запомнился эпизод с пожилым калмыком-майором, фронтовиком, обвешанным медалями за боевые заслуги, который, не выдержав позора, застрелился на глазах у народа.

Депортация – обширная и болезненная тема. Думаю, мы к ней ещё вернёмся. А пока следующий вопрос. Кто был главным в вашей семье или, как сейчас выражаются, кто рулил: отец или мама?

Решающее слово было за отцом. Как я упоминал, он был властным и не терпел возражений. Припоминаю всего один случай, когда он признался перед мамой, что был неправ. Он купил машину и стал учиться вождению. Но годы были уже не те, и здоровье расшатанное, иными словами, эта наука ему не давалась. Доходило до комических ситуаций. Подъезжает отец к перекрёстку, дорога не его, но он высовывается из кабины, машет рукой поперёк едущим машинам и требовательно кричит: «Стой!». Оторопевшие водители притормаживают, и мой отец с грозным видом пересекает перекресток. И при этом ещё ругается в адрес водителей.

Машину он побил основательно. Но мама переживала за него самого, а не за машину, и просила оставить эту затею. У отца же был очень упрямый характер, и он только сердился в ответ. Однажды он врезался в дерево прямо перед нашим домом. В расстроенных чувствах он зашёл домой, и мама сказала: «Ты же видишь, у тебя не получается. Оставь это». И вдруг отец ответил: «Да, ты права». От неожиданности, что отец согласился, мама потеряла дар речи. Она потом долго этому удивлялась.

Но фактически мама для нас, детей, была ближе и знала больше обо всём в семье, чем отец. Только когда я слишком выходил из-под контроля, мама грозилась пожаловаться отцу. И это действовало.

Вы что, побаивались в детстве отца? Он проявлял свою власть и над вами?

Наоборот. Единственно, кто имел власть над отцом, это были мы, его дети. Он ни разу не поднял на нас даже голоса, не то, чтобы руку. Никогда не читал нам нотаций. Был внимателен к нам: мной гордился, а сестрёнку обожал. Только однажды, когда меня за «примерное» поведение исключили временно из школы, а отец в это время лежал в больнице с обострением диабета и гипертонии, он, узнав о моих «подвигах», со слезами на глазах сказал, что не ожидал от меня такого. Я никогда не видел отца плачущим, и это произвело на меня сильное впечатление.

И такое было было в вашей биографии!? А за какие-такие «подвиги» вы были удостоены такой «чести»?

Да ничего вроде бы серьёзного я не натворил. Был эпизод в магазине, где мы, группа подростков, дурачились. Обычная щенячья забава. Сначала в книжном отделе, напустив на себя умный вид, интересовались, нет ли у них «Капитала» Маркса, а потом у прилавка с рулонами ткани, я, под общий хохот друзей, прикалывался к продавцу с глупым вопросом: «Почём километр материи?» Нас там завуч и застукал. А потом собрание, и с формулировкой, что я влияю отрицательно на класс, меня отправили на незапланированные каникулы.

Неужели только за это можно исключить из школы?

Конечно, я не был паинькой, и поэтому набралось всякого. Были и другие «подвиги», где я был заводилой. Но по большому счёту, дело было не только и не столько во мне. Нас тогда вывозили на месяц-другой на сбор хлопка, и мы жили в колхозах. Моя мама, будучи главным педиатром, выступала с критикой антисанитарных условий, в которых содержали школьников. Видимо, доставалось и руководству школы. Вот они меня и одарили своим вниманием. Когда взрослые распространяют свои конфликты на детей, в этом нет ничего хорошего.

Вам можно посочувствовать из-за такой ситуации в школе.

Скорее, Эльмира-ханум, мне можно позавидовать. Я сам завидую себе в том возрасте. Школьные годы считаю моими лучшими. У нас были замечательные учителя, о которых я храню очень тёплые воспоминания. А того директора школы скоро сняли с работы, и я спокойно доучился.

За что сняли директора? За несоблюдение санитарных норм при содержание школьников на хлопке?

Нет, конечно. Кто тогда особенно заботился о здоровье школьников? Хлопок поважнее, это – стратегическое сырьё. Да и что мог директор школы сделать, когда детей осыпали сверху ядохимикатами? Сняли его по другой причине.

Мы несколько отвлеклись. Давайте лучше вернёмся к основной теме нашей беседы.
Почему вы стали врачом, понятно. Поддержали семейную традицию. Но почему выбрали психиатрию? Случайно или закономерно?

Всю нашу жизнь я бы назвал случайной закономерностью с нарастающей вероятностью. Вероятность нашего рождения – один из миллионов, а смерти – стопроцентная вероятность. Чувствуете, как я загнул, Эльмира-ханум? Это я в качестве подготовки ответа на ваш вопрос о психиатрии; чтобы было понятнее, почему я её выбрал.

Кстати, и в моём решении идти в мединститут, тоже есть доля случая. Отец, хотя и был врачом, мечтал увидеть сына архитектором. У меня с черчением, рисованием и геометрией получалось неплохо. А учительница литературы Анна Алексеевна настаивала, чтобы родители отправили своё чадо в Москву учиться на журналиста.

Сам же я пребывал в состоянии «метафизической или философской интоксикации». Есть такой термин в психологии. Многие юноши проходят через него. Это период, когда подросток задаётся вопросам типа «зачем я живу?». А я в добавок спросил себя: «Как я мыслю?».Читал всё подряд, что имело какое-то отношение к проблеме мышления и сознания. Даже составил программу самообразования, куда включил не только психологию и науки о мозге, но и такие модные тогда науки, как кибернетика, бионика, системный анализ... Носился с умными книжками, набирался мудрённых слов: энтропия, гомеостаз, квазиравновесие... Названия книг завораживали! Вслушайтесь: «Что такое жизнь с точки зрения физики?» Шредингера, «Конструкция мозга» Эшби, «Механизмы мозга» Вулриджа... Далеко не всё понимал, но было увлекательно.

На каком языке читали? На языке оригинала?

Ну что вы, Эльмира! Английским я овладел уже здесь в Австралии. А тогда, конечно, читал в переводах на русский. В шестидесятые годы западной науке и литературе стали уделять гораздо больше внимания, чем в сталинские времена. Мы узнали о таких писателях, как Стейнбек, Камю, Селинджер, Фитцжеральд...

И в моей программе большое место занимала литература. Например, я законспектировал «Анну Каренину» Льва Толстого, выписав все «психологические» места оттуда, - удивляюсь сам сейчас своему тогдашнему терпению. Вообще-то, моей подспудной мечтой было стать писателем-психологом.

Впрочем, программа была только на бумаге, никакого системного упорядоченного образования я не получил... да и откуда я мог его получить?! Зато кругозор расширил. Может быть, даже слишком расширил. В ущерб глубине. У Даниила Гранина в его модном во времена моей молодости романе об учёных-физиках «Иду на грозу» есть мысль, что одни стараются узнать всё ни о чём, другие – ничего обо всём. Меня можно отнести ко вторым.

Вы, действительно, замахнулись очень широко. Ну прямо, от Гегеля до Гоголя, от Бебеля до Бабеля... А дальше как в песне: «Ну а девушки? А девушки потом!».
Всё-таки что-то, кроме книг, вас интересовало? А то создаётся впечатление, Рефат-агъа, вы в молодости были книжным червем.

Кто книжный червь?! Я книжный червь?!
Это я незабвенного Фрунзика Мкртычана из моей любимой кинокомедии «Мимино» вспомнил. Помните, как он возмущался: «Кто эндокринолог?! Я эндокринолог?!»

Если серьёзно, помимо книг, много было чего интересного. Спортом, можно сказать, бредил. Футбол, баскетбол... Играл в обеих видах за сборную города. Друзья детства до сих пор вспоминают мои проходы под щит соперника. И к прекрасному полу был неравнодушен. Много такого, чего самому приятно вспомнить, но не для широкой публики.

Между прочим, поговорка, которую вы привели, имеет продолжение: ...от Баха до Фейербаха. Так вот, о Бахе. Я ведь попутно два класса музшколы умудрился закончить. И это при том, что мне слон на ухо наступил. Бабушкин музыкальный слух, к великому моему сожалению, не унаследовал. Но менуэт Баха играл сносно. С чувством.

И друзей всегда было много. Хороших, преданых друзей. Мог бы на свой лад подпеть Вахтангу Кикабидзе: «Мои друзья – моё богатство». Правда, у меня с друзьями пришло время сказать по-пушкински: «Иных уж нет, а те далече».

Думаю, мы ещё о ваших друзьях поговорим. А сейчас продолжим тему о том, как всё-таки получилось, что вы стали врачом. Вы же сказали, что мечтали стать писателем. И вдруг другой выбор.

К профессии врача меня подтолкнул мой учитель физики Александр Кузьмич Гусев, по прозвищу Кузя, уроки которого я обожал. Он был человеком независимых взглядов: Сталина называл только как «усатый», говорил, что мы отстали от Америки лет на десять... И это в 50-60-е годы!
Кузя, узнав о моём намерении двинуться в журналистику, прочитал мне короткую, но впечатляющую лекцию о роли журналиста в СССР, завершив словами: «Не майся дурью, иди в медицинский; будешь всегда нужен людям». Я и пошёл. И не жалею.

Была ещё одна причина, почему пошёл в медицину. Литературная. В то время большой популярностью пользовался роман Василия Аксёнова «Коллеги» о молодых врачах. Сам Аксёнов тоже закончил мединститут. Вот я и решил последовать его примеру.

Хотя в мединституте, а учился я в Ташкенте, откровенно скучал. Зубрёжка была отупляющая. Романтическому юноше, витающему в облаках, все эти дырки и бугорки на костях были неинтересны. Да и преподносилось всё в таком виде, что я, кроме разочарования, ничего не испытывал. Я пытался приобщиться к науке и изучать деятельность мозга, посещал кружки нейрофизиологии, электроэнцефалографии и другие, но там тоже столкнулся с выхолащивающей рутиной. Слишком сильный был контраст с тем впечатлением о науке, которое я получил, читая книги. Короче, учёного из меня не получилось. Но институтскую лямку тянул исправно и в конце концов кусок хлеба себе обеспечил.
Пожалуй, только цикл психиатрии был исключением. Профессор Детенгоф, мой первый учитель психиатрии, - он был из обрусевших голландцев, - лекции читал блестяще. Особенно эффектно он произносил психиатрические термины: дежа вю, жаме вю... С красивым французким прононсом.
Впрочем, и психиатрию, как профессию, я выбрал по принципу «на безрыбье и рак рыба». Она больше, чем другие предметы, отвечала моей подспудной, скорее не цели, а мечте, о которой я уже упоминал.

А как же с призванием писателя? Вы предпринимали какие-нибудь шаги в этом направлении? Что-то писали?

Ничего серьёзного. Отдал дань юношескому увлечению поэзией, но что-то более или менее стоящего не получилось. Видимо, дедовские гены из поэтических редуцировались во внуке в прозаические. Были попытки писать рассказы и новеллы, но дальше планов в голове и набросков на бумаге дело не шло.
Хотя писал много. Но это были научные статьи, брошюры, диссертации. Даже стал соавтором «Справочника по психиатрии». Писал себе, другим... Другим чаще, чем себе. У меня, вообще, в медицинских кругах была репутация писаки. Вызывает какой-нибудь босс, например, замминистра, и говорит, что ему нужна статья в журнал об организации медицинской помощи в республике. И я писал. А что оставалось делать?

Такая практика и в литературе процветает, когда под именем какого-нибудь популярного мэтра пишет группа анонимных рабочих лошадок. По крайней мере, в России. Я хорошо понимаю внутреннее состояние этих безвестных писателей и сочувствую им. Невелика радость писать за того дядю.

Вы сказали сначала, что учёного из вас не получилось, а потом сообщили о своих научных статьях и даже книге. Как надо это понимать, Рефат-агъа: как оговорку или как проявление скромности?

Нет, Эльвира-ханум, это не оговорка, и ложной скромностью я не страдаю. Когда я говорю «учёный», я имею ввиду специалиста, работающего на грани познанного и непознанного и продуцирующего новые идеи и знания. А в Советском Союзе, как известно, только науки, работающие так или иначе на военную промышленность, могли конкурировать с Западом. Естественные науки, в том числе, медицина, безнадёжно отставали. К примеру, среди советских физиков были лауреаты Нобелевской премии, а в области физиологии и медицины после Павлова и Мечникова, удостоенных этой премии в начале прошлого века, нет ни одного российского или советского учёного.

А в Узбекистане, как, впрочем, в других союзных республиках, была, как я её назвал, «наука из третьих рук». Московские специалисты, имея больший доступ к западной науке, «творчески» перерабатывали её и подавали под отечественным соусом в союзных журналах. А на периферии, так называемые учёные, которые в ту пору были отрезаны от мировой науки, - об интернете даже понятия не имели, - перепевали, в свою очередь, московские статьи.

То, что называлось наукой, было, скорее не наукой, если её понимать как творческий процесс, а базой переработанных знаний для поддержания определённого интеллектуального уровня в стране. А в наше время, насколько я знаю из первых уст, ситуация намного хуже. В Узбекистане, например, в некогда активно действующих научных центрах сейчас ветер гуляет. Работать некому, и они закрываются.

О положении с наукой в Крыму не знаю. Думаю, ненамного отличается. Мой друг, профессор математики и великолепный педагог, не может полностью перебраться в Крым, - хотя там у него уже собственный дом, - только по одной причине: нет работы.

С вами интересно бести беседу, Рефат-агъа, и не хочется прерываться. Но объём уже получается такой, что пора закруляться. С надеждой на продолжение наших бесед, если вы не возражаете.

С удовольствием продолжил бы наше общение, Эльмира-ханум. Беседуя с вами, как-бы заново переживаешь жизнь.

Рефат-агъа, я желаю вам творческих успехов. И, конечно, здоровья вам и вашей семье, в первую очередь, вашей супруге.

Благодарю вас, Эльмира-ханум.

Powered by Drupal, an open source content management system